< h1> < /h1>
Празднование именин Наташи Ростовой стало одним из запоминающихся моментов в начале романа Льва Толстого «Война и мир». Этот знаменитый эпизод раскрывается в первых главах первого тома, где Толстой описывает события дня рождения Наташи. Графиня Ростова вместе с дочерьми принимает гостей в просторной гостиной, в то время как граф развлекает мужчин показом своей коллекции трубок. Все ожидают прихода Марьи Дмитриевны Ахросимовой, известной своей прямолинейностью и простотой, и прозванной в обществе «ужасным драконом». Несмотря на ее грубоватый нрав, Марья Дмитриевна вызывает и уважение, и скрытую иронию среди всей столицы.
В кабинете, наполненном табачным дымом, обсуждают войну, которая была объявлена в недавнем манифесте. Граф слушает беседу двух гостей: старого холостяка Шиншина, известного своим злоязычием, и молодого офицера Берга. Шиншин, знакомый графини, разговаривает на смеси русского и французского, а Берг ведет разговор строго и вежливо, касаясь только своей выгоды от перевода в гвардию.
Перед тем как сесть за обед, гости тихонько переговариваются, дожидаясь последнего из числа приглашенных. В этот момент в комнату входит Пьер, несколько неуклюжий, но любопытный, и старается непринужденно ответить на вопросы графини. Однако главным событием становится прибытие Марьи Дмитриевны, чей громкий голос быстро наполняет комнату. Она приветствует Ростовых, нежно ласкает Наташу и дарит ей серьги, затем без обиняков обрушивается с упреками на Пьера за его шалости.
Все собрание в ожидании обеда наблюдает, как эта примечательная дама легко завоевывает внимание, и, сохраняя добродушие, удается всем управлять. В такой атмосфере действия и мысли героев у Толстого раскрываются с особой выразительностью, создавая яркую картину общего собрания.
Впереди шествовали граф и Марья Дмитриевна, за ними шла графиня под руку с гусарским полковником, который был необходимым звеном для соединения Николая с его полком. Анна Михайловна сопровождала Шиншина, а Берг предложил руку Вере. Жюли Карагина с улыбкой направилась вместе с Николаем к столу. Следом за ними двигались и другие пары, заполняя зал, а позади них шли дети и их наставники. Обслуга столпилась в движении, стулья скрипели, и с галереи зазвучала музыка, в то время как гости рассаживались за столом. Музыка, исполнявшаяся графским оркестром, уступила место звукам столовых приборов и шорохам шагов прислуги.
Графиня заняла свое место во главе стола, справа от нее разместилась Марья Дмитриевна, слева – Анна Михайловна, и были другие гостьи. На другом конце стола сидел граф, которому компанию составляли слева гусарский полковник, справа – Шиншин и другие мужчины. В средней части длинного стола разместилась молодежь – Вера опиралась на Бергово плечо, а Пьер сидел рядом с Борисом. На другой стороне стола нашлось место для детей и воспитателей. Граф, поглядывая на жену через хрустальный декор, не забывал наполнять бокалы соседей и свой собственный. Графиня, наблюдая за ним сквозь ананасы, играла роль радушной хозяйки, следя за мужем, в сознании которого выделялись своими красками ее чепец с голубыми лентами и он сам.
Общий женский разговор пульсировал размеренно, тогда как мужская беседа становилась все громче, особенно благодаря полковнику, чья тяга к еде и вину красноречиво изменила цвет его лица, делая его предметом шуток графа для окружающих гостей. Берг, улыбаясь, обсуждал с Верой романтическую сущность любви как небесного дара. Борис, представляя своему новому другу Пьеру сидящих гостей, не забывал обмениваться взглядами с Наташей, расположившейся напротив. Пьер же, мало участвуя в разговорах, изучал присутствующих, активно сочетая пищу с предлагаемыми винами, проявляя предпочтение в каждом предложении дворецкого. Наташа, будучи тринадцатилетней школьницей, смотрела на Бориса с первой влюбленностью и чуть отвлекалась на Пьера, что вызывало у последнего безотчетное веселье от наивного девичьего интереса.
Николай, сидящий вдали от Сони, участвовал в беседе с Жюли Карагиной, улыбаясь. Ревность охватила Соню: то она бледнела, то краснела, стараясь уловить каждое слово между Николаем и Жюли. Напряженная гувернантка внимательно следила за безопасностью детей. Немец-гувернер фиксировал в памяти все блюда и вина, чтобы затем подробно описать их своим в письме домой в Германию. Он переживал, что его не удостоили уваги с вином, обидно смущаясь от незнания, что он стремился понять его не ради жадности, а ради интереса.
За столом разговор мужской половины оживлялся с каждой минутой. Полковник рассказал, что указ о начале войны появился в Петербурге, и лично им виденный экземпляр доставлен главнокомандующему какого-то доверенного курьера. Шиншин высказался по-французски о беспокойстве, что если Австрия уже потерпела поражение от Бонапарта, то теперь может настать их очередь. Эти слова вызвали обиду у немецкого полковника, который напирал на официальность и авторитетность манифеста, оправдывая войну заботой императора о безопасности России и ее союзов.
Покончив разъяснения, полковник обратил внимание на мнение Николая, горевшего желанием поддержать патриотические высказывания даже ценой излишнего пафоса. Ответ Николая был принят с одобрением, это вызвало теплую реакцию окружающих. На Марью Дмитриевну в этот момент накатила из-за шума за столом сильная волна, и она в шутку указала полковнику на его жар, довольствуясь тем, что хотя бы французы не сидели перед ним.
Разговор сбивался на темы войны, в то время как граф и его супруга принимали участие в чаепитии под стихийными звуками домашней музыки и оживлением гостей, перемещавшихся по залам, чтобы насладиться обществом друг друга и развлечениями. Вновь наигрывала музыка, высоко подняв настроение собравшихся, когда в игре на арфе заявила себя Жюли, своему примеру вдохновляющей других участниц проявить музыкальные таланты, и вскоре беседа перетекла к Наташе и Николаю, которых с восхищением просили спеть.
Наташа, как старшая из детей, пыталась понять, что спеть. Она совместно с Николаем выбрала подходящую мелодию и, пригласив Бориса присоединиться, искала Сонино расположение перед выступлением.
Она обернулась, заметив отсутствие подруги, и поспешила следом за ней. Пробежав в комнату Сони и не обнаружив ее там, Наташа заглянула в детскую. Но и там Соня отсутствовала. Наташа догадалась, что подруга находится в коридоре на сундуке. Этот сундук в доме Ростовых часто служил местом уединения девушек. Соня действительно лежала там, вся в розовом платье, нахмуренной на грязной полосатой нянчкиной перине, закрыв лицо руками и горько рыдая, тряся обнаженными плечами.
Наташино лицо, целый день светившееся радостью от праздника, внезапно изменилось: ее глаза замерли, подбородок задрожал, и уголки губ опустились.
– Соня! – воскликнула она. – Что же случилось? О, о...
И Наташа, широко раскрыв рот, заплакала по-детски, сама не зная причины, лишь видя слезы подруги. Соне хотелось поднять голову и ответить, но она скрылась еще глубже. Наташа плакала, присев на перину, обнимая Соню. Собравшись с духом, Соня поднялась, стала вытирать слезы и начала рассказывать.
– Николайке пора ехать через неделю, бумага уже готова... он сам мне сказал... Да я бы не плакала так, – сказала она, показывая листочек стихов, написанных Николаем, – мне бы не привело это в сиху так... но никто не знает и не поймет, какая у него душа.
Она снова начала плакать, оплакивая доброту Николая.
– Я не завидую тебе и Борису, – продолжала она, придя немного в себя, – вы счастливы, ничто не стоит на пути вашей любви. Но Николай мне кузен... Мне нужен будет митрополит... и даже тогда не будет разрешено. А если мама (так Соня называла и считала графиню) услышит – обвинит, что я погублю карьеру Николая, что у меня нет сердца и я неблагодарна. Но, право... (она перекрестилась) я так люблю её и всех вас... кроме Веры. Почему она так ко мне? Я так вам признательна, что готова всем ради вас пожертвовать, просто нечем.
Её голос снова затих, и она спрятала лицо в руках. Наташа успокаивалась, но на лице ее было видно, что она осознает серьезность подругиной беды.
– Соня! – воскликнула она будто внезапно догадавшись о причине слез кузины. – Разве Вера с тобой разговаривала после обеда?
– Это Николай написал эти стихи; я переписала другие. Она нашла их на моем столе и угрожала показать их маме, говоря, что я неблагодарная, что мама не позволит ему жениться на мне, а о Жюли говорила... Наташа! За что мне всё это?
И опять Соня зарыдала, еще сильнее прежнего. Наташа подняла Соню, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала успокаивать её.
– Соня, не верь ей, моя дорогая, не верь. Помнишь наш разговор с Николайкой в гостиной, после ужина? Мы всё обсудили и решили – всё может быть хорошо. Вон дядя Шиншин женат на двоюродной сестре, а мы-то с Николайкой троюродные. Борис тоже считал это возможным. Я ему даже всё рассказала. Он умен, и он хороший.
Смеясь, Наташа поцеловала ее.
– Вера просто злая, пусть будет как будет! Не волнуйся всё будет хорошо, и никто маме ничего не скажет; Николай сам всё объяснит и вовсе не думает о Жюли.
Наташа целовала ее голову, и Соня оживилась, словно котенок, который готов снова поиграться.
– Ты думаешь так? Правда? Ей-богу?
– Правда, ей-богу! – подтвердила Наташа, убрав прядь волос у подруги.
Обе начали смеяться.
– Пойдем петь «Ключ».
Наташа остановилась.
– Знаешь, толстый Пьер, который сидел напротив, такой забавный!
Наташа побежала по коридору.
Соня, стряхнув пух с платья и спрятав стихи к себе в корсет, с раскрасневшимся лицом, поспешила за Наташей. В гостиной молодые люди спели квартет «Ключ», который понравился всем собравшимся. Николай исполнил новую песню, и зал наполнился звуками лунного романса:
" В приятную ночь, при свете луны, Представь себе все счастье вновь, Что есть еще одна душа, Что тянется к тебе, зовет..."
Пока пели, зал наполнился подготовкой к танцам. Пьер находился в гостиной, завязав скучный разговор о политике с Шиншиным и другими. Однако музыка заиграла, и Наташа вошла в гостиную, подошла к Пьеру и вежливо попросила его танцевать, краснея и смеясь.
– Я боюсь запутаться в фигурах, – возразил он, – но если вы будете моим учителем...
Он подал руку Наташе и, усадив её рядом, почувствовал её счастье. Наташа была рада: она танцевала с взрослым иностранцем и держала в руке веер, придерживая его так же светски.
– Смотрите на неё! – сказала графиня, указав на Наташу сквозь зал.
Наташа, покраснев, засмеялась.
Во время третьего экосеза гости и старики, отдыхавшие за игрой, протянулись и выдвинулись у дверей зала. Марья Дмитриевна и граф шли впереди, ещё оживлённые. Граф подал руку Марье Дмитриевне и с улыбкой слегка наклонил голову.
– Семен! Данилу Купора знаешь? – спросил он музыканта.
Как только заиграли первые ноты, Наташа громко закричала:
– Смотрите на папа!
Все взгляды обратились к графу, который весело танцевал с Марьей Дмитриевной, улыбаясь и двигаясь грациозно. Граф отлично справлялся, а его дама, хоть и не столь изящно, тоже двигалась под музыку.
Вся особенность Марьи Дмитриевны проявлялась в выразительном лице, а граф привлекал внимание легкими прыжками и простыми движениями, идя в ритме музыки. Наташа не успевала оказывать своим восклицаниям внимания присутствующих, упиваясь танцем отца. Граф по-настоящему разгулялся, ускоряя музыку. Вершив последнее па и вызвавший восторг зала, граф с Марьей Дмитриевной тяжело вдыхали и обмахивались платками от танцевальной усталости.
– Вот так раньше и танцевали, ma chѐre, – сказал граф.
– Ох уж этот Данила Купор! – выдохнула Марья Дмитриевна.
Пока у Ростовых шёл шестой англез, графа Безухова накрыл очередной удар.