< h1> < /h1>
В романе " Обломов" Гончарова сон Ильи Обломова выступает значимым фрагментом, который сосредоточен в девятой главе первой части. Это чудесный эпизод, где читается нестычное описание удивительного уголка земли, которое сплетается с фантазиями автора.
Эта гипотетическая страна лишена высоких гор, угрюмого леса и необъятного моря — тех характеристик, которыми обычно привлекают воображение путешественников. Гончаров объясняет, что сам вид моря приносит человеку лишь уныние: шум волн производит на слух неприятное впечатление, а неизмеримая водная гладь не оставляет мыслям простора для отдыха.
Вместо этого, в мире, где Обломов оказался во сне, мирно стелется небо, словно прижимаясь к земле. Солнце тут всегда ярко светит и целует теплою осенью своей избранной уголок. Холмы выступают мирными копиями величественных гор, а впадающая в задумчивость река словно согревает и умиротворяет. Уголок этот становится почти идиллическим — все здесь радует глаз и успокаивает душу.
Простые люди в этом краю живут спокойно и в гармонии с природой, их заботы предсказуемы и понятны. Весь цикл года не сопровождается непредсказуемыми погодными явлениями: зима не пугает суровыми морозами, весна наступает ровно по расписанию, а летом владеет жгучее, но не обжигающее солнце. Дожди здесь питательны и актуальны в своей своевременности, грозы благотворны и не несут разрушений.
Эта местность не тревожится непогодой, ни разу здесь не писалось в газетах о бедствиях, обрушившихся на это благословенное место. Животные здесь мирные — нет страшных зверей, только домашние. Даже природа здесь так скромна, что только вдали слышен голос перепелов, потому что когда-то сказывались помехи для поэтов, а с орлом как бы и не были знакомы.
Обломовский сон создает образ тихого и спокойного уголка, где гармония природы сочетается с беспрепятственной жизнью его обитателей. Это место, где любая тревога забывается и все проходит в нескончаемой мирной круговерти времени.
В стороне у холма благодаря удачному стечению обстоятельств уютно разместилась одна избе, словно ласточкино гнездо. Три дома собрались близко друг к другу, а ещё два присели в низине оврага. Деревня погружена в сонное и тихое состояние: избы широко распахнуты, улицы безлюдны, лишь мухи, назойливо жужжа в тишине и жаре, создают какое-никакое движение.
Если войдешь в избу и окликнешь кого-нибудь, тишина ответит тебе молчанием. Лишь где-то старушка на печи, возможно, откликнется больным стоном или кашлем, и маленький, босоногий ребенок с длинными волосами, глядя с любопытством, вновь исчезнет за перегородкой. Всё вокруг, включая поля, погружено в ту же безмятежную тишину. Лишь изредка можно заметить, как одинокий пахарь, трудясь под палящим солнцем, усердно направляет соху.
Спокойствие местных жителей отражается в их поведении: ни преступлений, ни волнений, ни необузданных страстей этот край не знал. Здесь люди далеки от порывов страстей и великих начинаний. Жители этого места прекрасно знают друг друга и почти не имеют дел с внешним миром. До ближайшего уезжа или деревни нужно преодолеть двадцать или тридцать верст.
Крестьяне лишь изредка отправляются на Волгу, чтобы продать зерно, и иногда посещают ярмарку. Вся их жизнь и интересы сосредоточены только на себе. Они слышали о существовании губернского города где-то очень далеко, на расстоянии в восемьдесят верст, а также о Саратове или Нижнем Новгороде. Знали они и о той далекой Москве и Петербурге, которые будто бы граничат с миром, чудовищами и темными землями, где обитают двухглавые люди и великаны.
Район является почти непроходимым, и поэтому жители лишены свежих новостей о внешнем мире: пугачёвщики с деревянной утварью живут не так далеко, но их знания о мире также ограничены. Нечем даже сравнить свою жизнь: хорошо ли все, плохо ли, богаты они или бедны — на все это ответы, кажется, им неизвестны. Это счастливые люди, которые живут, веря, что всё в мире такое же простое, как и у них, и другое жизнь грешна.
В их обиходе, конечно, есть заботы и слабости: сборы на подати, покорность лени и сну, но всё это проходит почти бесполезно, не затронув кровь. В последние годы никто здесь не умирал, даже естественная смерть выглядела необычным событием. А когда кто-то тихо ушел из жизни по причине старости или заболевания, жители ещё долго обсуждали это.
Однако, не удивлялись, когда кузнец Тарас чуть было не погиб от перегрева в своей землянке. Преступления здесь ограничиваются воровством крестьянских овощей: гороха, моркови, и репы. Лишь однажды пропали два поросенка и курица, что вызвало бурю возмущения среди людей, и обвинили в происшествии обоз с деревянной утварью, проходивший накануне. Какие-либо другие случаи происходили крайне редко.
Был единственный случай, когда за канавой у моста нашли человека, вероятно, отставшего от проходившей в город артели. Первыми его заметили мальчишки, и, перепуганные, вернулись в деревню, рассказывая, что видели страшное существо, змей или оборотня. Смелее мужики пошли с оружием на место происшествия.
А между тем, женщина потихоньку будила маленького Илью Ильича Обломова, которому было всего семь лет. В этой небольшой деревне он чувствовал себя весело и беззаботно, и его пробуждение сопровождалось радостью. Няня, оберегая его каждое движение, ловко натягивала ему чулочки, а Илюша, бегая по двору, не уставал радоваться каждому мгновению. Весь дом Обломовых жил неспешно, но заодно и весело.
Хотя ребёнок не всегда полон энергии, порой он становится тихим, сидя рядом с няней, и пристально наблюдает за происходящим. Всё, что происходит вокруг, оставляет глубокий след в его душе, прорастая и созревая вместе с ним.
Наступил великолепный день; воздух наполнен прохладой, и солнце ещё не поднялось высоко. От дома и деревьев, а также от голубятни и галереи протянулись длинные тени. В саду и на дворе появились прохладные уголки, которые притягивают к себе мысли и сон. Лишь вдалеке поле с колосьями ржи пылает на солнце, а блеск реки ослепляет глаза.
– Няня, почему здесь темно, а там светло, и светло станет потом там? – спрашивает малыш.
– Потому что солнце идёт навстречу месяцу и ещё не заметило его, вот и мрачно. Как только заметит луной, станет светлее, – ответила няня.
Задумавшись, маленький наблюдатель продолжает следить за миром вокруг: как Антип едет за водой и тень его в десять раз больше, чем он сам, как она дважды пересекла луг и скрылась за холмом, пока Антип ещё не покинул двора.
Он тоже делает шаги по двору, стремясь к холму, жаждая увидеть, куда исчезла лошадь. Его путь преграждает голос матери:
– Няня, ты не видишь, что ребёнок выбежал из тени? Верни его в прохладу, иначе он перегреется и не станет обедать.
– Вот ведь шалун! – бормочет няня, уводя его на крыльцо.
Мальчик внимательно изучает каждое действие взрослых, впитывая бытовые сценарии своей жизни. Его восприятие схватывает каждую деталь, хранит моменты домашней жизни, формируя основу для его будущих решений.
В доме Обломовых утро не проходит в праздности. Стук ножей, рубящих продукты в кухне, слышен даже на деревенской окраине. В людских раздаётся жужжание веретена и тихий голос женщины, плетущей безмолвные песнопения.
Лишь только Антип возвращается с бочкой, к ней стекаются женщины и кучера с ведрами и кувшинами. Старуха несёт муку на кухню, а повар, выплеснув воду из окна, обливает Арапку, наблюдавшую за процессом снаружи.
Сам старший Обломов наблюдает за всем, что происходит во дворе, из своего окна. Он командует людьми, проверяя их работу.
Жена Обломова занята обсуждением с портным: изделие мужа превращают в курточку для их ребёнка. Позже она даёт указания девкам и заботится о саде.
Готовка обеда остаётся важной задачей. Вся семья участвует в обсуждении, выбирая блюда, которые затем готовятся под её бдительным наблюдением. Забота о кухне была первостепенной и доминирующей в Обломовке. Птица и скотина откармливаются с изысканной тщательностью.
До полудня в усадьбе кипят дела, как в муравейнике. Каждое воскресенье или праздник работа множится: погромче стучат ножи, увеличиваются запасы муки и яиц в кухне. Пирог пекут с размахом, и его остатки хранятся до конца недели.
Ребёнок наблюдает за этой жизнью с живым интересом. Как только наступает полдень, деревня будто засыпает; в воздухе висит тяжёлая жара, траву палит солнце, повсюду разливается тишина.
В доме наступает время дневного сна, погружаясь в сонный паралич. Даже собаки и дети расходятся по углам, а взрослые располагаются для отдыха.
При подобной всеобъемлющей дремоте любое воровство почти невозможно, никто бы и не заметил, будь в этих краях воры.
С начал дня слышится странное храпенье, никто не может бороться с этим сонным очарованием. Иной поспешно встаёт, чтобы пригубить квас и снова погружается в сон.
После обеда и на воздух няня выводит малыша, но и она в тени скоро не устоит перед накатившим сном. Бодрясь, она всё же позволяет себе заснуть, теряя из виду ребёнка.
Этот момент становится для ребёнка свободой, точкой, когда он начинает свою самостоятельную жизнь.
Он словно существовал отдельно от всего мира; украдкой поднимался на цыпочках, избегая внимания своей няни, и, наблюдая за спящими, всматривался в каждого, мечтая услышать, как они ворочаются или что-то бормочут сквозь сон. Затем, затаив дыхание, он взлетал на галерею, пробегал по скрипучим половицам, забирался на голубятню и прятался глубоко в саду, выслушивая жужжание майского жука и следя за его полетом. Внимательно наблюдал за стрекочущими в траве звуками, стараясь отыскать их источник; ловил стрекоз, отрывая им крылья и с интересом наблюдая, что будет дальше, или протыкал их соломинкой, проверяя, как те будут летать. С неподдельным трепетом, задерживая дыхание, он следил за пауком, который высасывал кровь из пойманной мухи, пока она не затрепещет окончательно и не утонет в лапах своего мучителя, заканчивая свою игру смертью и ту, и другого.
Позже он отправлялся в канаву, где отыскивал корешки, очищал от коры и с удовольствием ел, предпочитая их яблокам и варенью, которые предлагала ему мать. Изредка он осмеливался выбегать за ворота, поглядывая на далекий березняк, который казался таким близким, будто всего в нескольких шагах через канавы и ямы, но был полон страха: ведь там, говорили, обитают лешие, разбойники и дикие звери.
Его манил овраг, находящийся всего в пятидесяти саженях от сада; мальчик подбегал к его краю, зажмуривал глаза, чтобы заглянуть туда, как в кратер вулкана… но стремительно нахлынувший ужас от пугающих легенд прогонял его обратно. Он, дрожа, несся к няне, разбудив старушку.
Она просыпалась, поправляла платок, убирая непослушные седые пряди, и, делая вид, будто не спала совсем, подозрительно оглядывала Илюшу и барские окна, медленно пробуя вновь связать пальцами петли чулка, лежащего у нее на коленях.
Жара постепенно спадала, природа оживала, солнце уходило за лес. В доме снова становилось шумно: заскрипела дверь, кто-то прошел по двору, чихнули на сеновале. Из кухни торопливо вынесли большой самовар. Начинали собираться к чаю, от сна лица измяты, глаза слезятся; кто спал на одном боку и теперь лицо его украшает красное пятно, а голос у другого после сна чужой. Все потягиваются, зевают, приходят в себя.
После обеда и сна страстно хотелось пить.
Число чашек чая доходило до двенадцати, но жажду это не утоляло. Охание и стенания звучали повсюду, а искать спасения люди решали в брусничной и грушевой воде, в квасе, а некоторые даже в медицинских снадобьях, дабы только залить горло и утолить засуху. Жажда казалась мучением, как наказание Господне; все метались, как караван в пустыне в поисках воды.
Ребенок был рядом с матерью, изучая странные лица вокруг, вслушиваясь в их вялые беседы. Он смотрел и удивлялся каждому их слову с радостью на лице. После чая все принимались за свои дела: один двигался к реке и брел вдоль берега, топая камешки в воду; другой сидел у окна, внимательно наблюдая за окружающим миром, следя глазами за бегущей по двору кошкой или за пролетающей галкой, поворачивая голову как можно дальше. Так, как некоторые собаки, они сидели, подставив морду солнцу, глядя на мир вокруг.
Мать брала голову Илюши, укладывала её на колени и расчесывала волосы, восхищаясь их нежностью и призывая Настасью Ивановну и Степаниду Тихоновну тоже полюбоваться, обсуждая будущее мальчика, в которой он был героем их воображаемой возвышенной истории. Те обещали ему безмерные богатства.
Когда вечер вытеснил день, на кухне вновь затрещал огонь, слышался дробный звук ножей – готовился ужин. Дворня собравшись у ворот, играла на балалайке, раздавался задорный смех. Люди развлекались игрой.
Солнце неумолимо погружалось за горизонт, оставляя теплые окрашенные лучи, окрашивающие верхушки сосен в золотой свет. Постепенно один за другим лучи исчезали; последний, как ниточка, прокрался меж ветвей и, наконец, угас.
Предметы теряли четкость; их очертания размывались в полумраке. Пение птиц становилось всё тише, лишь одна, будто назло всем, не умолкала, изредка чирикала, пока усталая не замолкла вовсе. Всё стихло. Шум кузнечиков усилился. Белёсые туманы стали подниматься над лугами и рекой. Даже вода в реке успокоилась, вдруг кто-то плеснул последний раз, оставляя её неподвижной.
Чувствовалась сырость. Небо темнело. Деревья превратились в таинственные фигуры; в лесу раздавались ухающие звуки, будто невидимый гигант двигался среди них, ломая ветки под своей тяжестью. Первая звезда вспыхнула на небе, зажигая огоньки в домах.
Это были моменты всеобщей тишины, когда мысли и мечты разгорячались сильнее. Созидательный ум кипел воображением; прорывалась страсть или затаенная тоска; а в Обломовке все спали спокойно и безмятежно.
– Прогуляться, мама? – спрашивал Илюша.
– Что ты, Бог с тобой! Сейчас гулять? Холодно, ноги простудишь; в лесу леший бродит, детей уносит, – отвечала она.
– Куда он их уносит? Как он выглядит? Где живет? – допытывался мальчик.
Фантазия матери была необузданной.
Ребенок косился то в одну сторону, то в другую, пока сон наконец не брал верх. Нянька, взяв его, уносила к постели.
– День миновал и слава Богу, – тянули обломовцы, укладываясь на покой, вздыхая и перекрещиваясь, – пережили благополучно; дай Бог и завтра так! Слава тебе, Господи!
После Обломову виделся иной мир: он целый зимний вечер жмется к няне, а она рассказывает о землях, где нет ночей и страданий, где не стужа, а чудеса, где реки текут медом и молоком; где плоды всегда на столе, и только гуляют добрые молодцы, словно Ильи Ильичи, и несравненные красавицы.
Там существует добрая волшебница, изредка являющаяся в виде щуки, которая избирает любимца, неспешного, безобидного ленивца и награждает его невиданными богатствами, а он топит печи да носит готовые наряды, а потом женится на чудной Милитрисе Кирбитьевне.
Ребенок увлеченно слушал, всматриваясь моськой.
Нянька избегала рассказов о реальности, изобретая вымыслы, заполняя воображение мальчика сказками, и это вливалось в его сознание до самой старости. Под добрый голос няни послышалась сказка о Емеле-дурочке – насмешка над нашей так называемой культурой.
Когда Илья Ильич повзрослел, он узнал, что медовых рек в природе нет, равно как и добрых волшебниц. Его улыбка по поводу рассказов автомобилей нянек была прикрыта тайной тенью: сказка сместилась с жизнью и часто навевала грусть – если бы только сказка была правдой, а жизнь – ей.
Невольно память возвращала его к Милитрисе Кирбитьевне, манил в тот мир, где не существовали ни заботы, ни тревоги; привязанность к постели, готовым нарядам и завтрак на счёт доброй волшебницы оставалась вечно.
Даже старики Обломов и его дед в детстве слышали те же былины, передававшиеся няньками и дядьками через поколения.
А няня продолжала строить детские грёзы, рассказывая о подвигах наших героев богатырей, храбрости и силе Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, о Полкане, о Калечище, как они странствовали по Руси, защищая от батальонов иноземцев, состязались в выпивке чарой вина и побеждали, не моргнув глазом. Об истазах, спящих царевнах, застывших городах, зверевших людей и зловещих разбойников.
Она с простотой и легкостью Гомера, живая картина в фантазии ребёнка, строила ему Илиаду русских богатырей, во времена, когда страх перед природой и жизнью был господином человека, где охотники сражались с лешими, в надежде найти защиту у Алеши Поповича.
В те дни жизнь была ненадёжной и пламенела от опасности и суеверий. Выход за порог дома грозил рисками: быть разорённым зверем, разбойником, ограбленным татарином или исчезнувшим без следа.
И небесные знамения, огненные колонны, или над могилами вспыхивающие огоньки. А в лесу кто-то прогуливался со светом, смеясь в темноте с горящими глазами.
С человеческой сущностью происходило столько всего загадочного: вроде бы человек живёт долго и благополучно — и вдруг начинает говорить странные вещи, кричать чужим голосом или ходить как лунатик по ночам; вдруг кого-то начинает бить оземь без видимой причины. Зачастую перед этими происшествиями курица вдруг закричит петухом, а ворон каркает над крышей. Беспомощный человек подчас теряется в жизни, отчаянно пытаясь найти ответы на загадки своего существа и окружающего его мира.
Может быть, монотонность бытия, вечная скука и отсутствие реальных опасностей подтолкнули человека к созданию своего собственного вымышленного мира. Там он ищет веселья для праздного ума или разгадки повседневных явлений. Так жили наши предки: они не проявляли ни целеустремлённости, ни излишней осторожности, а затем удивлялись и пугались событиям, задавая вопросы природе, которая хранила молчание.
Они связывали смерть с тем, что выносили покойника головой из дома, а не ногами, а пожар объясняли тем, что собака три ночи выла под окном. Чтобы избежать роковых последствий, выносили покойников ногами, а собаку либо били, либо гнали прочь. При этом продолжали жить по-старому.
И даже в наше время русскому человеку всего окружающая его суровая и безыскусная реальность не мешает верить в древние предания. Эта вера, вероятно, не исчезнет ещё долгое время. Слушая сказки няни о чудесах и магии, о Жар-птице и заветах волшебных замков, мальчик представлял себя героем, испытывая холодки по спине от воодушевления. Сказки текли одна за другой, няня рассказывала их вдохновенно, очарованная наполовину сама.
Верования заполняли сознание ребёнка, оставляя страх и тоску в душе на длительное время. Сказки, в отличие от реальности, пленяют не только детей, но и взрослых. Обитатели дома, начиная с хозяина и его супруги, до сильного кузнеца, каждое дерево представляли как великана, а каждый куст – как убежище разбойников.
Обитатели Обломовки воспринимали любые рассказы о сверхъестественном без сомнений, веря им как в данное. Даже если кто-то усомнится, другие яростно отстаивали свою веру. Илья Ильич, осознавая правду, всё же ощущал на себе остаточный страх, родом из детства. В тишине ночи детские страхи порой оживали вновь, заставляя его содрогаться.
Только когда стал подростком, Илья Ильич начал постигать реальный мир. Он учился у управляющего Штольца, немца, чей сын Андрей был ровесником Ильи. Штольц держал небольшой пансион для детей поместной знати. Несмотря на усилия преподавателей, атмосфера Обломовки преобладала над школьной учёбой, над истинными знаниями.
Душа ребёнка была насыщена образами и привычками того быта, ещё до первой книги. Как сложно проследить за началом развития интеллекта в юной душе? Может, Илья давно начал осознавать всё вокруг, наблюдая за жизнью взрослых – за их выбеленными почти незапятнанным трудом днями.
Обломовка не признавала никаких метаний души и признаков внутренней борьбы, её жители избегали страстей и от поглощению лености сохраняли гармонию тела и духа. Они проживали жизнь, как установленный кем-то шаблон, избегая лишних вопросов и попросту избегая трудностей.
Жизнь текла, как тихая река, и её наблюдение было их единственным делом. Они уходили из жизни бесшумно и будто бы украткой, а поколение за поколением унаследовало привычки и цели, не обнаружив базисных вопросов. Жизнь была определённым и не подлежащим сомнению сценарием, передаваемым из поколения в поколение.
Погрузившись в мир грез, спящему Илье Ильичу представились сцены, словно кадры из фильма, где главные эпизоды их жизни, такие как родины, свадьбы и похороны, разыгрывались среди его семьи и знакомых. Затем перед ним развернулась череда радостных и грустных событий: крестины, именинные праздники, семейные торжества, застолья, встречи родственников, приветствия, поздравления, плач и радость. Все проходило с величественной точностью и торжественностью. Он видел лица, хорошо знакомые ему с детства, в их заботах и суете. Организация мероприятий — будь то помолвка или значительный праздник — всегда проводилась идеально. Никто в Обломовке никогда не допускал ни малейшей ошибки в этом деле.
Тамошние матери гордились тем, как они обходились с детьми, стремясь вырастить пухленьких и здоровых малышей. Они строго следовали традициям, не позволяя себе отступать от них. Их жизнь была полностью поглощена этими событиями, вызывавшими как волнения, так и радости. Даже после такого события, как крестины или свадьба, быстро возвращались к обыденности, пока не наступало следующее торжество.
С рождением малыша первым делом для родителей становилась организация всех соответствующих обрядов, после чего они полностью посвящали себя заботе о ребенке. Матери и няньки старались добиться, чтобы ребенок рос здоровым и жизнерадостным. Как только младенец начинал самостоятельно стоять, у мамы возникало желание подыскать ему пару, чтобы затем снова праздновать, устраивая очередное торжество, венчаемое свадьбой. После этого круг событий начинал повторяться: рождение детей, обряды, пиры, пока похороны не изменяли сцену. Но и тогда всё возвращалось на круги своя: молодые становились взрослыми и сами становились родителями.
Несмотря на другие возможные заботы, жители Обломовки смотрели на них спокойно и стоически, и те быстро исчезали. Так, например, однажды часть галереи у дома обрушилась и похоронила курицу с цыплятами. Это вызвало переполох, но вскоре все успокоилось, так как повреждения были незначительными и не опасными, а галерею подчинили. Время от времени они обсуждали необходимость починки дома или других зданий, но обломовцы не проявляли в этом большого рвения.
Участь денег казалась им сложной, и то, что требовало дополнительных затрат, было принято с неудовольствием. Вместо того чтобы расправиться с проблемой сразу, её откладывали в долгий ящик, предпочитая собственноручно чинить, даже если это было неудобно и требовало времени.
В тех краях привыкли экономить: свечи зажигались лишь зимой, обедали скромно, не позволяя себе лишних трат. Деньги хранились под ключом, а каждая покупка воспринималась как великое событие. Обитатели этого дома ценили прежде всего уют и покой, не меняя привычек даже перед лицом перемен.
Услышав, что один молодой помещик из соседства выбрался в Москву и потратил там триста рублей на рубашки, двадцать пять на сапоги и сорок рублей на жилет в преддверии своей свадьбы, старик Обломов в ужасе перекрестился и с быстротой произнес, что «такого шалуна следовало бы немедленно заточить в тюрьму».
Они, в принципе, не принимали новые экономические идеи о необходимости активного оборота денег, об повышении продуктивности и обмене товарами. Простодушные обломовцы понимали финансы только как средства, которые следует хранить под замком, в сундуке.
В гостиной на креслах сидят или стоят посетители и жильцы, воздерживаясь от разговоров. Часто в комнате царит тишина: все друг другу хорошо знакомы, темы для беседы исчерпаны, а внешние новости доходят редко. Уют нарушают только тяжелые шаги Ильи Ивановича, тиканье часов и случайные звуки от работы Пелагеи Игнатьевны или Настасьи Ивановны с нитками.
Так проходит время, иногда кто-нибудь зевает вслух и перекрестится, добавляя: «Господи, помилуй! » И здесь же зевота передается по цепочке соседям, вызывая заразительный эффект в легких.
Илья Иванович, побродив немного, может взглянуть в окно и удивиться: «Только пять часов, а на улице уже так темно! » — Да, — ответствует ему кто-то, — в это время всегда темнеет рано; длинные вечера на подходе. А когда весна придет, будут радоваться наступлению долгих дней, хотя и понятия не имеют, зачем им это нужно.
Затем снова наступает молчание. Кто-то займет себя, начав снимать огарки свечей, случайно погасив одну, и это заставляет замереть всех: «Неожиданный гость! » — не преминет произнести кто-то.
Иногда это выступает поводом начать разговор. — Кто бы это мог быть? — задумается хозяйка. — Может, Настасья Фаддеевна? Ах, дай-то Бог! Но нет, она до праздников не появится. — Вот бы было веселье! Мы бы обнялись и наплакались от радости! И вместе пошли бы на заутреню. Но куда мне теперь за ней перемещаться! Хоть я и моложе, а так долго не выдержать! — Когда она уехала от нас? — спросит Илья Иванович. — Кажется, после Ильина дня? — Что ты, Илья Иваныч! Всё путаешь! Она уехала до Семика, — поправит его жена. — А по-моему, она на Петровки здесь была, — возразит Илья Иванович, и жена его упрекнет: — Ты всегда споришь и позоришься...
Здесь разговор замолкает, и все вновь погрузятся в спокойствие. Спящий Илюша засыпан матерью и иногда вместе с другими обитателями дремлет.
Тем временем кто-то заведет разговор о давно умершем муже Марьи Онисимовны, здоровяке Василии Фомиче, который не дожил до шестидесяти лет, и вместе с этим подметит: «Все мы когда-нибудь уйдем, кому как суждено». Пелагея Игнатьевна добавит с вздохом, упомянув о Хлоповых, где никогда не успевают крестить новорожденных, так как Анна Андреевна в очередной раз родила, став самой матушкой для шестерых детей.
Затем заходит речь о брате Анны, который женится, и о многочисленных задоках. А вот женихов — и подавно — нынче надо искать с привычкой к приданому, при том исключительно денежному.
Илья Иванович возвращается к беседе, слушает повторный рассказ и заключает: «Вот такая у нас жизнь: кто-то умирает, кто-то радуется новорожденному, молодые женятся». И всё меняется, ни один день не похож на другой. Эти мысли навивают на участников чувство грусти, и они пытаются закончить разговоры.
Громко вздохнув и закатив глаза, кто-то из гостиной заметит: «Надо больше молиться, чем волноваться по пустякам! » Хозяйка поддержит это наставление.
Слух в комнате замирает; слышится лишь легкий шум от работы с нитками. Иногда хозяйка нарушает унисон. — Да, стемнело совсем, — скажет она. — Как хорошо будет на Святках, когда приедут гости, и время пробежит незаметно. Вот если бы Маланья Петровна приехала, она бы и в игры втянула, и забав позабавляла.
И все, вспомнив прежние времена, начинают смеяться и обмениваться словами. Присматривают к Луке Савичу с рубцом на брови и снова разражаются смехом, вспоминая его неуклюжесть на лыжах. Перебивая друг друга, шутят над происшествием, пока веселье не добивает до всех закоулков дома.
Потом опять воцаряется покой, прокручиваясь в занимательных разговорах о жизни обломовцев, не ведавших иной участи. Они и представить иное бытие не могли, а если бы и могли, то вздрогнули бы от омерзения.
Илья Ильич вновь видит себя в такой же ночной обстановке, погруженной в дрему, и осознает — это его жизнь, однообразная, но ему и остальным ни на что её менять не хочется.
Конечно, среди обломовцев на перемены никто не решается; перемены, по их суждению, привносят только недовольство, а значит, зачем нужно разнообразие, если можно спокойно наслаждаться привычной легкостью бытия? Пусть остальные ищут замену, но обломовцы с этим соединяться не желают.
Случайные события, даже если от них есть какая-то выгода, не проходят беззаботно: они требуют активных действий, выхода из зоны комфорта, торговли или писательства, а это ведь нелегкая задача. Долгими годами они вели праздный образ жизни – скучали, зевали, смеялись от деревенских шуток. Вечерами собирались кружком, делясь, кто что видел во сне. Ужасные сны пугали, заставляли задуматься, тогда как пророческие приносили радость или печаль в зависимости от их содержания. В случае, когда сон намекал на определенное действие, немедленно принимались меры. Если не это, в дела вступали игры вроде «дураков» и «бостона», разлагались пасьянсы или гадали на картах.
Иногда к ним на недельку-другую заглядывала в гости Наталья Фаддеевна. Энергией старушки перетрясались внутренние дела околиц, обсуждались домашние секреты и личные стремления, после чего разговоры сопровождались пересчетом праздников и торжеств. Устав от сплетен, они демонстрировали новые наряды и ткани. Когда и это наскучивало, начинались чаепития с вареньем, заканчивалось все молчанием.
Часто сидели они молча, думая о своем и изредка вздыхая. Когда гостья заплакала, подруга спрашивала: «Что ж ты, матушка? » Ответ был полон грусти: «Господь на нас гневается...» — и пугали они друг друга светопреставлением. Плача, они верили в мрачные предчувствия, хотя причин для них зачастую не было. Иногда эта рутина нарушалась случайным происшествием – пожары, падения или простые болезни. Домашние лекарственные методы решали мелкие проблемы, а вот угорение случалось нередко, заставляя всех слегать по постелям.
Неожиданное событие случилось, когда после обеда принесли письмо для Ильи Иваныча Обломова. Вся семья насторожилась, хозяин дома даже растерялся и не знал, что делать. Спустя долгие размышления, письмо вскрыли: его писал Филипп Матвеевич, и в нем оказался простой запрос – прислать рецепт пива из Обломовки. Решение написать ответ затягивалось, поиски рецепта и желание сэкономить на почтовых расходах откладывали делу. Даже когда письмо начали писать, процесс сорвался из-за отсутствия рецепта. Надежда была на оказию послать письмо в город.
Несмотря на это, Илья Иванович иногда доставал книги, хотя особой нужды в чтении не чувствовал. Ему все равно, какую брать – от историй до трагедий и ведомостей. Он не уважал писателей, считал их легкомысленными. Иногда он даже читал вслух для развлечения всех, высказывал свое мнение о новостях, которые находил в старых газетах или переводах.
Бедный Илюша каждую неделю отправлялся учиться к Штольцу, и каждый раз с понедельника его сердце обливалось тоской. Услышав голос Васьки, закладывающего лошадь для поездки к «немцу», он с тяжелым сердцем прощался с матерью, которая тайно печалилась о предстоящей разлуке на неделю.
В то утро никто не может решить, чем накормить его, поэтому испекут ему разные булочки и крендели, дадут с собой соленья, печенья, варенья, пастилы и другие лакомства. Все это делают из-за того, что у немцев кормят скупо. " Там наешься: на обед суп да жаркое с картофелем, маслице к чаю, а на ужин — морген фри, то есть ничего, " — говорили обломовцы.
Илье Ильичу снятся такие понедельники, когда он не слышит, как Васька велит запрягать лошадь, и когда мама встречает его за чашкой чая, улыбаясь и сообщая хорошую новость: " Сегодня ты не поедешь, а в четверг большой праздник, зачем зря ездить? " Или объявляет: " Сегодня родительская неделя, нет времени для ученья, будем блины печь." А иногда по утрам в понедельник мать пристально смотрит на сына и замечает: " Что-то у тебя глаза бледные сегодня. Здоров ли ты? " и качает головой. Лукавый мальчик в полном здравии, но молчит. " Посиди-ка ты эту неделю дома, — говорит она, — а дальше что Бог даст." Все в доме были уверены, что учиться в родительскую субботу неправильно, а четверговый праздник — веская причина отложить ученье на всю неделю. Только слуга или прислуга пустят реплику: " Э, любимчик! Скоро ли вернешься к своему немцу? " Иногда Антипка появляется на пегом коне посреди недели, чтобы забрать Илью Ильича. " Приехала Марья Савишна или Наталья Фаддеевна, или Кузовковы с детьми в гости, идем домой! " — говорит он. И недель три Илюша погостит дома, а там уже и до Страстной недели недалеко. Потом праздники, и кто-то заведет, что на Фоминой неделе учиться нельзя; остается пара недель до лета — не стоит ехать, а летом и сам немец на отдыхе, так проще до осени подождать. Так Илья Ильич проводит полгода дома, растет, становится солиднее. В доме, глядя на него, радуются: в субботу из немецкой школы он возвращается худым и бледным. " Как ни до добра это ученье, — говорили папа с мамой, — здоровьем не пренебрегай, оно в жизни самое важное. Выходит из школы точь-в-точь больной: жирок весь исчезает, тощий становится... да и шалун же, бегать только и делал бы! " Отец добавлял: " Наука — дело не простое: любого в бараний рог скрутит! "
И родители искали отговорки, чтобы задержать сына дома. Зимой холодно, летом жарко, дождь пойдет — тоже причина не ехать. Антипка порой казался сомнительным: пьян ли или как-то странно зыркает — а ну как беду накличет. Обломовы пытались сделать все красиво: оправдать свои действия перед собой и особенно перед Штольцем, который не выносил подобных прихотей. Времена Простаковых и Скотининых минули. По деревням уже шла молва, что ученье свет, книги завозились букинистами. Старики видели выгоду от учения, но только внешнюю: чины, ордена и деньги можно получить через науку, старые чиновники становились ненужны. Без диплома между титулярным советником и коллежским асессором — пропасть. Старые служаки исчезали, многие лишались мест за неблагонадежность, другие под суд шли. Счастливцы отступались в благоприобретенные углы. Обломовы понимали это и выгоду науки, но внутреннюю потребность ученья осознавали слабо; хотели, чтобы Илюша получил внешние блага. Мечтали, чтобы сын стал советником, а может и губернатором. Желали, чтобы все это осуществилось без лишних затрат. Хотели, чтобы сын слегка учился, не забывая о полноте, приобретенной в детстве. Лишь документы подтвердят, что Илюша прошел все науки.
Система воспитания обломовцев встретила оппозицию со стороны Штольца. Борьба шла упорная с обеих сторон. Штольц напирал прямо и решительно, а обломовцы скрывались за отговорками. Победа решиться никак не могла; Штольц мог бы настоять, но и сам столкнулся с трудностями. Его сын подсказывал Обломову уроки, делал за него переводы. Илья Ильич понял разницу между домашним уютом и жизнью у Штольца.
Как только проснется дома, рядом уже стоит Захарка, будущий знаменитый камердинер. Он любовно надевает ему чулки, обувь, а Илюша лишь поднимает то одну, то другую ногу. Если что-то не так, Илья может дать ногой в нос. Захарка лишь намекнет на недовольство, и получит выговор от старших. Потом Захарка поправит куртку, помогая Илье влезть в рукава, напомнит про утренние дела. Захочет Илья чего, лишь мигнет — слуги уже бегут. А сам он резвый, любит сам все сделать, но родственники в пять голосов кричат: " Зачем? Пусть слуги делают! " Так ничего и не получается своими руками.
Вскоре он находит в этом покой, привыкает командовать сам. Шум забот родителей наскучивает. Побежит с лестницы или по двору — пять голосов кричат: " Остановите! Упадет! " Зимой в сени выбежит — снова крик: " Не бегай, не открывай и заболеть можно." И Илюша остается дома, хранимый как растение в теплице. Энергия внутрь уходит, замирает.
Но иногда, проснувшись, чувствует силу: хочет то на крышу вскочить, то на коня и в поля, за собакой погнаться. Бес внутри шепчет. Сначала терпит, потом не выдержит, и вот он уже без шапки, сигать на улицу. Мороз щиплет, но радость полонит грудь. Мальчишки! Кидает снежком — мимо. Хотел схватить второго, как ему в лицо снежная масса. Упал, больно с непривычки, но весело.
В доме паника: Илья пропал! Слуги выбежали, за ними собаки. Бегут, крича и воем, по деревне. Наконец, на мальчишек наткнулись и чинят расправу. Потом возвращают барчука, закутав в тулуп, домой. Родители, полагая его уже потерянным, рады безмерно. Богу молятся с благодарностью. Напоили чаем с мятой, бузиной, малиной и три дня в постели держат. Ему бы опять на снежки…