Дорогой незнакомец,

Если эта книга попала к тебе в руки — значит, где-то я совершила ошибку. Или, может, наоборот — наконец сделала что-то правильное. Ты же знаешь, как это бывает: мы называем «шедевром» то, что должно было стать криком, но превратилось в эхо. Прочти эти строки не как предисловие. Прочти их как признание.

Мой идеал — это нож, отточенный так, чтобы резать сам воздух; слово, вырванное из горла вместе с кровью; мелодия, которая не звучит — впивается. Ты чувствуешь? Вот так и я — не умею творить иначе. Мне говорят: «Успокойся, найди золотую середину». А я смеюсь. Хищник не станет травоядным, даже если притворится им ради твоего удобства.

Великие? Их биографии пестрят провалами. Наверное, ты слышал о Ван Гоге, который отрезал себе ухо, чтобы заглушить тишину? Или о Цветаевой, что топила одиночество в чернилах, пока не ушла на дно? Они не святые — они сломавшиеся мосты. По их изломам я прокладываю свой путь. Да, и мне нужна толпа. Но не для аплодисментов — чтобы услышать, как мои трещины звучат в чужих душах. Без этого эха я задохнусь, как ты — без воздуха.

Ты думаешь, я горжусь своей «ненормальностью»? Это не доблесть. Это цена. Я не выбирала быть ножом — просто не умею быть ложкой. Моя религия — вечный бой с холстом, который смеётся надо мной; со строкой, что рвётся, как нитка; с тишиной, что звенит громче любого набата. А мой кошмар? Проснуться однажды сытой. Умиротворённой. Такой... как ты.

Да, ты. Тот, кто сейчас сидит в уютном кресле с чашкой кофе, где пенка аккуратно касается краёв. Тот, кто придёт в галерею, посмотрит на мои «сгустки боли» на стенах и скажет: «Интересно». Потом поцелует жену, проверит почту, уснёт под мерцание телевизора. Но если ты задержался на этом письме — значит, где-то в тебе есть разлом. Тот самый, в который я бросаю зёрна безумия.
Не бойся. Это не заразно. Или заразно — но уже поздно. Ты ведь уже открыл эту книгу?