<b><span class=ji30>ПРИШЛЫЙ СУДИЯ. </b><br />
<i>(о романе А.Лаврова "Плач Стали")</i></span><br />
<br />
<span class=ji30>Тоска по жанрам </span><br />
Пара дней у меня ушла на то, чтобы прочесть эту книгу залпом, и ещё больше месяца - на то, чтобы разобраться с жанрами и определениями и вообще, что же я такое прочёл. <br />
Перед нами одна из тех книг, в которых авторский замысел гласит: если не понимаешь, то и не поймёшь. <br />
По себе могу судить, что подобный пессимизм чрезмерен. Материал книги с трудом, но поддаётся рефлексии, хотя, возможно, первично здесь всё-таки смутное ощущение прекрасного и целостного, которое лично у меня возникло сразу и которое удерживает внимание и память на романе. Читатель здесь как бы взвешивается, и его находят лёгким или полновесным. Достойными, "полновесными" автор признаёт Русских людей, не растерявших свои корни и потенциально способных вернуться к языческим культам, а главное – честным и безусловным «почвенническим» понятиям о жизни, о смерти и о свободе. Рабство – хуже смерти, так что селения, добровольно избравшие рабство, обрекаются мечу и петле. Нет нужды изображать в художественных подробностях участь рабов. Продажные и подлые городские элиты торгуют людьми и наживаются на своих же соотечественниках, пируют и обогащаются, а ещё горазды поглумиться над девичьей честью, но нет нужды живописать их реализовавшееся искушение, их пиры, их казну, их разврат и насилия. <br />
<br />
Мне недоставало в Плаче Стали многих описаний: природы, городов, установившихся социальных отношений в поселениях «лесовиков», законодательства… Поскольку рассматриваемый роман является лишь первым томом серии, а от того, чтобы сделать «Плач стали» заголовком серии, автор в итоге отказался; серия называется – «Здесь Умирают Молодыми» - будем надеяться, что такая «зарёванная» оптика, в которой сливаются бесконечные дороги, леса, лесные поселения и жители лесных поселений, прояснится в дальнейших книгах (обнадёживает, по крайней мере, слово «Молодыми»). Это «оптика» героя, Димы, о котором известно в основном то, что в современной России он не нашедший себе места отставной военный. Наблюдательностью и симпатией к мирной жизни Дима не отличается, <br />
<br />
<i>случись что, убить или покалечить может запросто. Ему совсем нельзя драться, выпивши, а это для него просто как голым ходить. Он всегда мог постоять за себя и за друзей и совершенно не представляет ситуации, когда нельзя слова сказать в ответ. А где слово, там и без слов короче объясниться, особенно с хамами. Дело совсем не в том, что просыпаются боевые рефлексы, или съезжает сбитая войной планка – он всегда был не прочь подраться. Просто на войне впервые испытал нечто…</i> <br />
<br />
От бытовой неустроенности он сбегает в неоязыческую реконструкцию в деревне Веснянка. <br />
Если уж говорить прямо, автор вежливо обходит умолчанием такое откровенное обстоятельство, как <b>маргинальность</b> героя – хотя тот придерживается строгих моральных убеждений и трезвости (вынужденной, как понятно из приведённого отрывка). <br />
На общем затуманенном фоне повествования ещё контрастнее и ярче проступают блистательные батальные сцены; сражений в книге много, и они исполнены автором на «шесть из пяти». Пластика героя сверхъестественна; на таких вот моментах кажется, порой, что сейчас будет переход в ЛитРПГ: <br />
<i>В ворота ударило третий раз – беру разбег, прыжок вперёд, выставив перед собой меч. Грохот и треск четвёртого удара, прижимаю рукоять к груди, группируюсь, сальто – и ногами в обломок ворот – тресь. Падаю сбоку от тарана среди мужиков с уже натянутыми луками. <br />
</i><br />
Но подобные «трюки» описываются, хотя и динамично, а всё же реалистично, убедительно, так, что дух захватывает.<br />
<br />
Главное, не хватает отчётливого различения между «своими» и «чужими». <br />
<br />
<span class=ji30>Тоска по этике, обретение дома. Кто же – свои? </span><br />
<br />
Наверное, это из разряда вещей, которые «если не понимаешь, то и не поймёшь»: есть славяне, заманивающие героя в смертельно опасные ловушки, сами опасающиеся его (героя) явления в своих городах пуще эпидемии – но это «свои», это отступники, которые подлежат «нашему» суду. И есть викинги, которые занимаются почти тем же самым: грабят город, угоняют жителей в рабство, вырезают подчистую сопротивление. Отношение к викингам – принципиально иное: это чужаки. Когда попаданца-Диму другой попаданец просит сформулировать одним словом цель его перехода, тот находит однозначный ответ: <br />
<i>Я с наслаждением выговорил ставшее таким сладким слово. – Месть! </i><br />
<br />
Строго говоря, месть викингам – это чужая месть для Димы: не его селение, не его биологических родичей (по наводке кого-то из своих) настигли в безнадёжной обороне ворот городища и зарезали. Крайне важно понять, что это ритуал. Признание героя настолько искренне, насколько нелюдимый воинственный россиянин сроднился со Своими из доисторического прошлого Руси. <br />
<br />
Можно, ненадолго приостановившись, иронически прищурясь, вопреки авторскому суровому умолчанию, поинсинуировать ещё немного о тех незыблемых понятиях, что отличают в «Плаче Стали» Своего от Чужого. Например: имеет место религиозно-мистический матриархат. Волхвами в селении, теоретически, бывают и мужчины, но такие волхвы похожи на политиканов, их авторитет не бывает столь незыблем, их слову не внимают с таким благоговением, как слову Волхвы-женщины (от феминитива «волхва»). Например, мать Горислава, главного героя «из оттуда»: ей не смеет перечить никто, включая его самого, безбашенного, изворотливого и дерзкого мальчишку. <br />
<i>…мама всегда называла его поступки своими именами, а ему самому давала вполне заслуженные характеристики: оболтус, трус, подлец и подлиза. В душе Горислав с ней, конечно же, не соглашался, но не перечил, скромно снося заслуженный выговор, поскольку понимал, что сам он вовсе не пуп земли, попросту пустое место, а центром вселенной является мама, вторая жена могучего Владислава. Только благодаря близости к маме, хозяйке, фактически владычице, он и пользовался особым отношением братьев и дяди.</i> <br />
<br />
В соседних селениях она также внушает «нашим», не исключая самых лицемерных отступников, уважение и трепет. <br />
Когда же викинги атакуют поселение, участь Волхвы предрешена: она становится просто одним из воинов или беглецов, только беззащитнее остальных, поскольку женщина.<br />
<br />
Не до конца выдержан сюжетно, по моему мнению, имморализм, заявленный автором: <br />
<i>Его весьма позабавила концепция борьбы абстрактных, всеобщих добра и зла с обязательной победой добра, в результате которой мир погибнет. </i><br />
Хотя бы потому, что в следующей же фразе читаем: <br />
<i>Буквальное же «воплощение любви и добра» представлялось ему настолько естественным (…) </i><br />
<br />
(дальше шуточка над Законом об оскорблении религиозных чувств, на которую мы не будем отвлекаться, назло психологическому правилу о запоминающемся окончании фразы). <br />
С натяжкой, можно соотнести с абсолютным добром – радость битвы, добродетели воинской доблести и храбрости, а с абсолютным злом – «рабство». <br />
Но этот имморализм, опьянение, оглушение и даже беснование бойца представляется более соответствующим духу текста критерием выявления «своих», причём, в обоих мирах: <br />
<i>- Понимаешь, это походу как героин, - смущенно рассказывал Дима, - ну, или водка. Кому-то пофиг, а других уносит и забирает с первой дозы. Секунды растягиваются в часы, ты всё видишь, как оно на самом деле – отчётливо, ярко… всё делается простым и ясным… ты жив, кто-то умер, часто только потому ты и жив, что кто-то умер раньше. Есть они со своими страхами и злобой… и мы с нашей правдой… <br />
Горислав даже ущипнул себя за запястье, чтоб убедиться, что вот это он слышит наяву от «современного» человека! </i><br />
<br />
<span class=ji30>Мужское, не-детективное и неэпическое. </span><br />
<br />
Книга достаточно умная, хотя практически лишена рассуждений. <br />
<br />
У героя – и у автора – есть молчаливая убеждённость в своём месте в мире, которая не требует пояснений, рассуждений и сомнений. При умопомрачительной непредсказуемости сюжетной линии, при остроте и быстроте мысли героя, осознающего перевернувшуюся кверху тормашками ситуацию то и дело быстрее читателя, бросающего небрежную реплику, не столько поясняющую, как ему удалось выжить, сколько демонстрирующую адресату перехват инициативы - есть серьёзная разница в мировосприятии между этим романом и детективом. Даже, может быть, противоположность позиции. Книга повествует о мести, предательстве, о верности, о мужестве и о битве так, что это можно понять лишь однозначно. Мы можем гадать или, как выше, инсинуировать насчёт того, кто в этом пространстве «Свои», а кто «Чужие», но для главного героя это не составляет вопроса ни на секунду. Детектив же, вроде как, должен проводить общую для жанра идею: торжество правосудия, невозможность нераскрываемого преступления – но так ли это? Есть несколько разных профессиональных подходов к объяснению популярности детективного жанра, и меньше всего исследователи согласны между собою и готовы настаивать в вопросе определённости добра и зла в детективе, приятия читателями самоуверенности и решительности стороны Добра. Всегда ли/часто ли читатель самоотождествляется с детективом, а не с убийцей? Интересная загадка, упражнение для интеллекта, неожиданности, оборачивающие выводы в противоположные, а читателя с высокой вероятностью одурачивающие – эти составляющие канона гуманистичны, и в плане интриги классическому детективу не уступает и «Плач стали». Но чего в рассматриваемом романе точно нет – сомнительного, нездорового свойства, интереса к преступлениям, трупам, уголовному миру. Повторюсь, в случае детективов тоже нельзя этого авторитетно утверждать, но в отличие от них, представленная нашему вниманию книга вне любых подобных подозрений в принципе. <br />
Чуждо, как чужды лукавства языческие истуканы. Которые, впрочем, оказываются на страницах «Плача стали» в роли не более чем «подставок» под ковшик с живой водой. <br />
<br />
<span class=ji30>Трип под истуканами. Бог по имени Средняя Фигура. </span><br />
<br />
Для меня самое любопытное – как удаётся придать повествованию это величественное достоинство эпоса, при избегании мифологических подробностей: что за бог заполнил чарку времени, обеспечивающую переход между мирами, благословение и могущество? В каких он отношениях с другими богами? За что ещё благодарят его люди кровавыми подношениями? <br />
В первом томе серии, по крайней мере, об этом ничего не сказано. <br />
<i>Когда придёшь на площадку с тремя каменными фигурами, возьми из рук средней ковш, испей из него… <br />
(…) <br />
. Как говорил колдун, на ней стояли три грубо вытесанные каменные фигуры, и у средней в руках обнаружился ковш. Хоть и был Горик совершенно один, понимая, что имеет дело с богами или их идолами, поклонился в ноги </i><br />
- вот такого рода «описания» идолов в языческом фэнтези – каково! Других нет и в дальнейшем. Только такое, только бог по имени «Средняя фигура». Или вообще: <br />
Болваны начинают бесить, улыбка каменеет. <br />
Есть достаточно подробное описание действия чудодейственного эликсира: <br />
<i>Серьёзно, будто принял что-то очень качественное, ароматное и по-настоящему крепкое – внутри взорвалась термическая бомба. Послевкусие так себе – металлическое, резкое, кровавое, точно зубы выбили. Горло запоздало стало саднить, першение усиливалось. <br />
Это оказалось очень кстати, я смог сохранить остатки пристойности перед богами - петь не получилось, хотя и очень сильно хотелось. (…) меня в жизни так не уносило ни с какой водки! Да и не водка это была, действительно что-то… божественное! <br />
Огонь разлился по жилам, воспламенил каждую клеточку, казалось, пламя вырывалось с дыханием (...) В тоже время кожей ощущалось малейшее дуновение, сам воздух вокруг стал чем-то живым, наэлектролизованным – я чувствовал воздух (…) Я не просто стоял – рос из земли, стал её продолжением, как скала.</i> <br />
Но ведь мистическое обаяние книги уж никак не сводится к «трип-репорту». Автор – не Кастанеда и даже не Пелевин. Присутствием богов, мудростью пророчеств, магией свитков и рун пронизана вся жизнь героев, даже в России наших дней. Почему же эти боги не являются на страницы книги? Мне потребовалось время, чтобы осознать этот вопрос, чтобы подобрать масштаб, окинуть верным взглядом повествование и дать свой ответ, почему содержание пророчеств об главе Рода, который окажется перевертнем, раскрывается читателю только в меру сюжетной необходимости? Почему нет эпической «самой подлинной правды» о коварстве, интригах и могуществе богов, о том, как боги, а не смертные, влюбляются, мстят, проклинают?<br />
<br />
<span class=ji30>Дневники чекиста. </span><br />
<br />
Мой ответ: ни Диме, ни Гориславу (Горику) всего этого формулировать не обязательно. Не с кем это обсуждать. Да и не попадаются поводы вспомнить. <br />
Самое близкое к «Плачу Стали» жанровое определение – дневники чекиста. Нескончаемая дорога, летучий отряд, мелькающий между городами. Пламенная преданность идее, одержимость идеей, не допускающая ни сомнений в ней, ни даже мысли о необходимости пояснять её. Беспощадность по отношению к врагам и к своим, готовность выносить и самолично исполнять смертные приговоры, невзирая на чины и звания. Звериная подозрительность и чутьё. И упоение битвой. А как разрушение ради разрушения, как слом любого мыслимого миропорядка революцию вряд ли осознают сами революционеры (в большинстве). «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» - не менее важным, чем обязательное продолжение «затем», представляется понятие «основание» мира – там, где внешним представляются руины. В глазах такого революционера, наличный материальный мир предстаёт искажением некоторых изначальных, природных принципов, насилием над исконной природой человека, а террор и демонтаж есть восстановление исконного. Революционный агитатор апеллирует к сердцу публики, которое стремится к свободе испокон веков, и смысл агитации – всего лишь в том, чтобы трусоватый неразвитый ум перестал мешать, чтобы развивать умы, чтобы в умы вместилось осознание осуществимости этих стремлений. <br />
Характерным здесь представляется диалог из мемуаров генерала Позднякова, который я вынужден пересказывать по памяти, так как книга ныне недоступна. (Возможно, кому-то из читателей больше повезёт в поисках онлайн этих литературно замечательных рассказов о русской революции старого большевика.) Предреволюционные годы, молодой партиец (сам рассказчик) спрашивает у старшего товарища, своего учителя агитации: как, мол, разобраться в политике, ведь соперничающие партии убедительны, все непримиримые стороны партийной борьбы умны, образованы, какое же направление выбрать, чтобы образовываться самому и не запутаться окончательно? Тот ухмыляется чересчур лестной оценке «всяких эсеров с меньшевиками», ориентир же задаёт такой: ищи, дескать, в жизни проявления несправедливости, замечай несправедливость - не только к себе, но по отношению к кому угодно, никому не прощай несправедливости. Внимательность и непримиримая ненависть к несправедливости обеспечит и политическую зоркость, и воспитание мужества. <br />
Кто-то наверняка скажет, что в этом нет конструктивной программы. Трудно, однако, поспорить, что такая практика действительно есть «закалка» и обретение личностной целостности. <br />
Сходные мотивы есть и у Чернышевского, и у современных стилизаторов под революционную прозу вроде Акунина, но диалектика революционного отрицания лично мне «запала» в сознание именно с этой случайной незаслуженно малопопулярной книги. <br />
Попав в тело мальчишки Горика, новоявленного главы вырезанного викингами почти подчистую славянского рода (я не считаю спойлером изложение событий вступлений книг, на то оно и вступление), волевой, решительный, опытный, казалось бы, уже закалённый воин Дима приобретает ЗАКАЛКУ именно такого рода: закалку судом над неправедными. <br />
<br />
По прочтении книги, вдумаемся, чем, с точки зрения Димы принципиально отличается его родной мир, в котором он всего лишь дембель, изгой и маргинал, находящий себе пристанище только в реконструкторском посёлке Веснянка, от того мира, в котором Горик – историческая личность, где он судит и казнит урядников и бояр, решает судьбу целого народа? Первое напрашивающееся объяснение, которого придерживается даже сам герой – современный мир испорчен и обречён, в нём всё покупается и продаётся, а простой человек без денег не способен ничего изменить. Но разве в языческой Новгородчине жизнь устроена так уж кардинально иначе? Горожане эксплуатируют деревню, знать продаёт своих же сородичей в рабство, древние боги почти забыты, волхвы лукавы и даже преступны (по подозрению главного героя), откровенные разбойники способны подмять под себя город. Селения, не угодившие фискалам, "зачищаются" "единокровными" ратниками. <br />
Что же обеспечивает резкий взлёт героя?<br />
Некоторое преимущество положения в древнем мире, конечно, нашему современнику даёт владение величайшей тайной ковки мечей, недоступной искуснейшим кузнецам, а также превосходство в обращении с оружием, боевое искусство у-шу, - но смешно даже предположить, чтобы владение каким-либо ремеслом или навыком, даже эликсир богов, повышающий все человеческие способности - обеспечивал такое могущество – в мире, где политики ничуть не более простодушны и не менее проницательны, чем в нашем. <br />
Между прочим, даже положительные герои при поддержании жреческого авторитета совершают такой подлог, что эпическая, казалось бы, книга здесь смыкается вплотную с плутовским романом. <br />
Похоже, разгадка – и явная примета революционной ситуации – в появлении у Горика особого декрета. Автор в переписке утверждал, что нравы и принципы главенствования в его мире предельно бесхитростны: кто с мечом, тот и главный, а кто возбухнет – того в расход. Между тем, наблюдательный читатель замечает, что авторитет Горика держится не только на оружии и готовности рубить сотнями как врагов, так и сородичей. У него ещё есть благословение богов, он подходит под описание в древних пророчествах. Также, на него «сваливается» формальный статус главы рода, хотя от того рода и осталась одна семья. Революционный сюжет всегда переплетён с мессианским сюжетом и с сюжетом о воцарении. <br />
<br />
Ещё один признак революционной ситуации: автор несколько раз подчёркивает, что, куда ни забрасывает героев "нелёгкая" – новая, вывернутая наизнанку ситуация им оказывается ещё комфортнее, больше отвечает их врождённым смутным неосознанным влечениям. Например, одного из героев испытывают гигантскими волками, но тот не только поладил с ними, а даже впоследствии открыл в самом себе оборотня. <br />
<br />
<span class=ji30>Отношения с Христианством. </span><br />
<br />
В толерантности отношении нашего ГГ - вершителя судеб – ко христианству – нет смирения, но есть презрительное снисхождение. <br />
Герой оставляет христианского монаха в живых несмотря на то, что обстоятельства диктуют ему покончить с опасным свидетелем, а родовая честь – вопреки любым обещаниям безопасности, покончить с «агентом влияния», что пришёл на чужую землю и ничем не отличается в лучшую сторону от новгородских сатрапов, да и не обещал никто ничего миссионеру. И всё же, новое предложение отправить смерть, заговорённую стрелу, в погоню за черноризцем отклонено. Хотя такое вообще-то не только в обычае аборигенов, но и не противоречит далёким от христианства убеждениям самого Горика. <br />
Как же это следует понимать? Как признание, что Откровение Христово и благоговение перед учением Церкви иррациональным невольным образом коснулись душ и героя, и автора? Вряд ли. Как полемический приём, обращённый автором ко своим - к язычникам, или же ко христианам? Христиане могли бы найти здесь как раз такое признание в скрытом сочувствии, но в дальнейших книгах можно было бы высмеять это доверие; признание оказалось бы не более, чем интеллектуальной провокацией. Язычники, дескать, чуют за христианским монахом и его плутовством «чудесного спасения» некоторую Божью правду… Тоже забавно и абсурдно, а в качестве провокации – мелковато для автора. <br />
Предположу, что автор хотел воплотить на этих страницах некоторую свободу духа. Свобода духа отличается от веротерпимости; пощадить монаха - личное решение главы рода, а вековечные устои древнего мира чужды веротерпимости. Стабильность эта не скучна, для любителей адреналина; мир книги суров даже к своим, то и дело подвергает мужчину угрозе смерти от руки соплеменника... но через суровую военную утопию даже в космогонии мира проламывается мессианство, и новые, невиданные доселе соплеменниками, хотя и более естественные для них, утверждаемые давно знакомым мистическим страхом и новыми наработками китайского искусства мечевого боя из 21 века правила - не оказываются чем-то банальным в жестокости. Горик несёт полноценную новую жизнь, а жизнь – она разная.<br />
<br />
<span class=ji30>Боевая подруга. </span><br />
<br />
Вообще, Света в "Плаче Стали" – неубедительно смотрится. Заявка на сильный женский персонаж - не реализовавшаяся. Дело даже не столько в том, что она быстро сдаётся герою, и не в том, что так же быстро становится его женой (очевидно, главная героиня в современном коммерческом жанре не может не то, что остаться девственницей, а даже долго ломаться, если ты только торгуешь не воинствующим асексуализмом на литературном рынке), а в том, что она плоть от плоти языческого мира, а когда из героя прёт мессианство, ей, таскающейся по всему лесу за ним, остаётся либо слиться с фоном, либо мешаться под ногами. Света не состоялась как запоминающийся герой: её затмил Горик.<br />
<br />
<span class=ji30>Тексты в текстах. В учебниках нет песен. Кома поёт. </span><br />
<br />
Писатель Максим Керн (кажется, не только он) любит говорить: «кто требует, чтобы книга чему-то «учила» - читайте учебники!». В первую очередь, хотелось бы отметить подмену понятий в этой чеканной остроте. Учебники – не учат; учит – учитель по учебникам. Учебники содержат информацию, ответы, а не приучают задавать такие вопросы, на которую отвечают их параграфы. С меньшей натяжкой можно ещё сказать, что учит – задачник. Для обучения необходим голос – голос учителя, ментора, а в случае с художественной литературой и эссеистикой, опытный писатель избегает менторства, но – не «экшеном» взамен «голоса учителя», а превращением монолога в диалог и полилог. Литературоведы говорят ещё о «полифонии», обо множестве голосов как основном содержании. Впрочем, то, что мы понимаем сегодня под коммерческой литературой, не просто чуждо, а прямо противоположно эссеистическим метаниям и диалогам. Диалоги в таком сюжете не решают ничего, разве что проясняют читателю происходящее. Возникающие у героев мысли и сомнения и ирония касаются исключительно разворачивающегося действия, все воспоминания не бесполезны. В этом плане, Плач Стали – характернейший достойный образчик формата сайта «Целлюлоза». Невозможно представить себе, например, Крейцерову Сонату Толстого, эту жемчужину для теории интермедиальности (теория объединения разных выразительных средств, различных художественных языков: художественный рассказ о музыке, рассказ, в котором звучит музыка, видеодекорации для балета, видеоклип и т.п.) – в ТОПе литературного коммерческого сайта, хотя фабула убийства из беспочвенной ревности и тема дотошной пафосной мизогинии вполне может быть популярна. Не знаю, убеждены ли хотя бы сами современные прозаики, что бесконечные диалоги, цитации из столпов школьной программы и переклички прозы с музыкой, например – «не продаются». Многие из современников, вероятно, просто не умеют их строить, да и общаться не умеют, зато научились коммерчески эффективно доносить свою правоту. <br />
<br />
Интересно проанализировать «Плач Стали» с точки зрения «текста в тексте». Мейнстрим на той же «Целлюлозе» – представление (как раз-таки революционное), что книги и книжное мировоззрение читателя - не самоценны. Книги должны приносить пользу, с точки зрения революционного сознания. Едва ли будет сильным преувеличением предположение, что все поголовно популярные писатели этого самого «коммерционализированного» литературного портала Рунета веруют безапелляционно, что от книг должна быть какая-то внелитературная польза. Возможно, эти авторы не применяют этот критерий к собственным книгам и не могут указать, какие полезные и достоверные знания об окружающем мире содержатся в их собственных опусах, да и я подобрался к отгадке относительно недавно, и догадка эта насквозь мистична. <br />
Но – посмотрите, <b>как</b> и <b>что</b> читают и слушают те их герои, которых замыслили как книгочеев! Те самые учебники, от которых открещивался Максим Керн. <br />
Никто не ворочает в уме интересный сюжет или мотивчик, ничего не цитирует, тем более, классику; по их неуклюжим попыткам сформулировать свои самые характерные жизненные принципы и ключевые мысли непременно своими словами, по их натужной собственной иронии, многословию, даже в боевой обстановке, даже будь «крылатая фраза», подходящая по смыслу, общеизвестна – складывается впечатление, что даже школьники с атеистическими, социофобскими и луддистскими демотиваторами на стеночках (во вконтактиках!!) в социальных сетях принадлежат (через культуру цитирования) ко книжному миру больше, чем «Математик» Максима Керна или всезнайка – «Повелитель мёртвых легионов» Владимира Пекальчука, юный библиотекарь Максим. <br />
<br />
Зато прочитанные книги позволяют попаданцу ответить ошеломлённым аборигенам альтернативного Средневековья на вопрос «как ты до всего этого додумался»: «я происхожу из мира свободного книгопечатания, в котором двенадцатилетний школьник знает больше всех ваших мудрецов». <br />
И это-то нам приходится принимать за свидетельство культа Знания в книге. <br />
<br />
В любовном фэнтези, конечно, чаще присутствует такой артефакт, как «красивая сказка в цветастой обложке, в которую героине не верилось до тех пор, как…». Но это не текст в тексте; содержание этой книги не раскрывается, даже на уровне уточнения, полностью ли «красивая сказка» оказалась верна в финале. Любой обзор не релевантных нашему текущему обсуждению жанров утомит читателя, но всё-таки упомяну вскользь про скрижали, свитки, магические трактаты и фолианты, которые, выражаясь языком продаваемого жанра ЛитРПГ, все суть «мануалы» (!) либо «ресурсы». А также – что наиболее коммерчески успешен и нетребователен к литературному качеству сейчас жанр космооперы Eve-online, который не похож на одноимённую игру, который столь многообразен, что единственным обязательным атрибутом в нём представляются… имплантируемые в мозг нейросети, избавляющие героев от долгого и утомительного чтения книг (!), а также предопределяющие исчезновение любой не практической информации из этого футуристического мира. <br />
<br />
В «Плаче стали» слово «книга» не употребляется ни разу ни в каком падеже. «Свиток» - всего лишь мельком упомянутый статусный предмет: <br />
<i>Напротив стоят двое в дорогих кафтанах без брони и без оружия, один тощий что-то говорит, размахивая свёрнутым свитком, второй толстый брезгливо поглядывает на аборигенов.</i> <br />
Под «песней» же подразумевается чаще всего битва: <br />
<i>Вражеские воины смешались, сценарий разрушен, звучит наш джаз – это наша песня! </i><br />
Или же волчий вой: <br />
<i>Над логовом лёгким туманом едва ощутимый покой спящих, тревожные всполохи дозорных костров – песня Старшей тоже отозвалась в них </i> <br />
иногда – обморок: <br />
<i>В ответ зазвучала песня смерти, что убаюкала меня тогда, так же снимая боль, успокаивая, смягчая душу. Сознание поплыло, изображение смазалось, пропало, сменилось снами. </i> <br />
<br />
и лишь однажды песня оказывается чем-то с человеческой речью, но это обесценивающий устойчивый фразеологизм: <br />
<i>- Лично мне нужно только… - начал я свою песню о мести, но замолчал под насмешливым взглядом. <br />
</i><br />
Итак, волки – поют, марево предвечного мира, из которого родом паранормальная колдовская интуиция – поёт, даже кома – поёт, людям же песни ни к чему, а возможно – постыдны. <br />
Ведь о чём людям петь? <br />
Тоска (даже волчья) – постыдна, даже надежда – постыдна: новый, более чистый и справедливый мир уже рождается, и станет он творением твоих рук, россказни о нём для Человека – не более, чем способ отлынивать от работы. Или же пустая похвальба. <br />
Любование и описание красоты – постыдно: иди и «бери» тело своей возлюбленной. К чему стоять и болтать, как будто ты зауряден, к чему принижать свой зловещий магический статус перекрутня, «тени ниотсюда»: такое достоинство позволяет, невзирая на свой младший возраст, в первую же неделю заполучить красавицу в любовницы благодаря одной лишь отчаянности оной красавицы. <br />
Осуждение на словах – постыдно: ты же каратель, ты суд, сеющий смертную казнь, и работы у твоего суда – непочатый край, реальной работы. <br />
Песенное повторение своих символов верности и веры – постыдно: «ну, на-ачал свою песню»… мир вокруг настолько изменчив и друзья так часто оказываются врагами, а враги – не врагами, а «всего лишь» временными смертельными угрозами, что вслух ты можешь «отстать», оказаться неискренним по отношению к своему внутреннему цепкому и резвому пониманию действительности. Как я уже говорил, герой умён и сообразителен, хотя и лишён рефлексии начисто. Твоя месть не обессмыслится никогда, но назвать этот общечеловеческий революционный мотив всецело «своим» всегда будет опрометчиво, а сам же ритуал – вот этот конкретный ритуал, мести – разве же требует песен? Разве не стыдится песен?
