Цинни (Елена Яворская)

26.05.2016 20:25:58

Автор темы, Автор

Часть следующая рецензии.<br /> <br /> 2. Пространство<br /> (место действия и композиция)<br /> <br /> Первая часть «Людей и флагов» – в интерьерах и пейзажах американского Юга. Экзотических для русского читателя. Автор находит для их создания такие детали, подбирает такие слова, что волей-неволей вспоминаются фильмы, снятые в США в прошлом веке. И в первую очередь – почему-то не сюжеты и не костюмы, а краски. Глубокие оттенки цветов – бордовый переходит в фиолетовый, темная охра – в зелень старой меди. А очертания предметов словно бы слегка размыты – изысканный импрессионизм.<br /> Почему видится именно это? Не сумею объяснить. Можно старательно, педантично обобщить и проанализировать все изобразительно-выразительные средства, все приемы, использованные автором, но так и не понять, как с помощью слов ему удалось сделать пространство настолько зримым. Признак истинного таланта.<br /> Эта же роскошь старины – в манере беседы героев... поначалу. Казалось бы, велик соблазн заставить их и дальше быть аристократически серьезными. И не раздвигать тяжелые портьеры, не открывать окна – вдруг выветрится дух времени?<br /> Но автор не был бы самим собою, если бы шел по пути наименьшего сопротивления. И не был бы самим собою, если бы наиболее заметной частью личности героев была их принадлежность определенной исторической эпохе и определенной стране. Да, эта принадлежность – основа, причем крепнущая от страницы к странице: автору удается не только сохранять историческую достоверность, но раскрывать менталитет.<br /> Но ведь кроме национального характера есть характер индивидуальный, не сводимый к одной-двум чертам. Да что там к одной-двум – и к полутора дюжинам не сводимый! Автор никогда не забывает, насколько противоречивые качества соседствую в одном человеке и проявляются отнюдь не от случая к случаю, а буквально каждый день. Вот почему у него престарелый генерал армии Конфедерации может позволить себе с мальчишеской непосредственностью подшутить над молодыми репортерами, а в следующую секунду изобразить сурового папашу, который бранит сыновей за дурно выученный урок. Вот почему робеющие в присутствии живой легенды визитеры в какой-то момент расслабляются – и сбиваются с деловитого интервьюирования на заинтересованные возгласы, а потом и на непринужденный обмен мнениями, обычный в мужском дружеском кругу.<br /> (Не могу не заметить в скобках: репортеры ведут себя как и полагается репортерам, настоящим специалистам, стопроцентно профпригодным; лично для меня Портер – это не только молодой О'Генри, но и мой добрый знакомый, замечательный радиожурналист; я приходила к нему на запись передачи, тема которой была заранее строго определена, завязывался диалог обо всем на свете – и мы наговаривали на несколько передач вперед.)<br /> И вот уже к мемуарной солидности, как нельзя лучше соответствующей интерьеру генеральского кабинета, и к аромату дорогих сигар примешивается перебродивший сок веселого любопытства и взаимной иронии. И сама история – не в бронзе отлита по тщательно продуманному и на высшему уровне утвержденному эскизу, а запечатлена на дагерротипе, сделанном в не самый подходящий момент.<br /> Остается только удивляться, как удалось автору сделать диалог в кабинете чрезвычайно динамичным. Это достигается на множестве уровней – от интонационного разнообразия до постоянного перемещения героев, я бы сказала – смены мизансцен, но это будет не вполне верно, ведь мизансцена – нечто искусственное, а тут – естественные реакции, ничего наигранного, нарочитого. Да и непосредственность интонаций поражает: герои, в целом держась в рамках интервью, этими рамками отнюдь не скованы. Какое-то случайное впечатление или замечание как будто бы не в лад – и разговор меняет направление, чтобы потом столь же непринужденно вернуться в прежнее русло.<br /> А вы не замечали, что в длительном диалоге собеседники до известной степени подстраиваются друг под друга; большая или меньшая способность к эмпатии есть у всех людей? Автор-то об этом точно знает. Вот и его Портер чем дальше, тем настойчивее пытается показать, что хоть и штатский, но не чужд пониманию военного ремесла. А генерал не только вспоминает собственную молодость – он как будто бы заражается молодостью своих визитеров. Что же касается линий «генерал/дворецкий», «Портер/Дженнингс» – это те параллельные прямые, которые уже пересеклись в пространстве этого вот кабинета, и пересеклись не просто так. Белый джентльмен и черный слуга, интеллигентный без пяти минут писатель и хамоватый фотограф – отставной бандит… Две пары противоположностей, связанных давней дружбой и взаимным доверием и дополняющих друг друга. В этом они, непохожие во всем прочем, похожи – и похожи весьма. Автор не заостряет на этом внимания, но – имеющий глаза да увидит. Иными словами, еще в дебютном произведении автора звучит тема, которая будет одной из основных в последующих его книгах: человек в мире людей всегда стремится найти подобного себе (подобного – не значит похожего). Равновесие, устойчивость, надежность – вот что это такое.<br /> Ну а точкой пересечения параллельных прямых «принимающая сторона/визитеры» становится общая тайна, связанная со странным героем давно минувшей войны – Немым Сэмом.<br /> Собственно, как мы и говорили, главное действующее лицо повести «Люди и флаги» – именно он, хотя и появляется исключительно в ретроспекциях и лишь в первой части из двух.<br /> Поразительно, не правда ли? Чрезвычайно смелое композиционное решение: сместить идейный центр тяжести в сторону героя, о котором мы и знаем-то ровно столько, сколько о нем могут рассказать другие люди. Вряд ли у кого-то из тех, кто прочитал книгу, возникнет сомнение, что в центре повествования именно Сэм. И не в том вовсе дело, что он – человек-загадка (а читатель любит все необычное и многообещающее). И даже не в том, что он попаданец и прогрессор, без которого альтисторическое произведение как будто бы и не вполне альтисторическое. По сути главным героем становится тот, с помощью кого автор с наибольшей полнотой выражает наиболее важную для себя мысль. И последующие книги Сергея Бузинина строятся, по большому счету, вокруг способности одного человека что-то сделать для другого. Я бы сказала так: вокруг обыкновенного подвига. Не ради обобщенного человечества и тому подобной обезличенной группы лиц, а вокруг конкретного человека, знакомого или даже незнакомого. А впервые у автора такой поступок совершает Немой Сэм.<br /> Пространство произведения (композиция) и пространство как место пребывания человека в «Людях и флагах» пребывают в замечательном единстве. Так, нет нарочитых переходов от рассказа в спокойном интерьере кабинета к действию на фоне динамических пейзажей военного быта. Как известно, воспоминания – единственная реально доступная нам машина времени, она же способна перемещать нас и в пространстве. В литературе воспоминания – распространенный прием, но…<br /> Представьте себе: вы перемещаетесь из точки А в точку Б на отчаянно грохочущем ведре с металлическим хламом. Вы не то что спутника-собеседника – вы мыслей своих не слышите. Пейзажи окрест? Да какие, к чертям собачьим, пейзажи! Конечная цель путешествия – о-о-о, дотянуть бы до нее!<br /> Именно такие впечатления зачастую остаются от путешествия на машине воспоминаний вместе с героем-рассказчиком. Я, конечно, взяла самый печальный (для читателя) случай, обычно каков автовладелец (писатель), такова и машина. Процесс перемещения из точки «сейчас и здесь» в точку «двадцать лет назад близ станции Бренди» мы не замечаем: мы видим неспокойные военные дороги, лагерь конфедератов, поле боя… Мы слышим все, что говорит нам Хемптон… только уже не разобрать, кто он – пожилой господин, философски глядящий в бокал с дорогим спиртным, или молодой кавалерист, жадно всматривающийся в карту.<br /> Я больше чем уверена: пожелай автор перенести нас из точки «2016 год, город N» в точку «давным-давно в далекой-далекой галактике», мы опомнились бы уже там, среди звероподобных гуманоидов с печальными глазами. Ведь ему удалось большее – во второй части он переместил нас в Россию середины XX века – и сделал это так, что вопроса «а зачем» не возникает. Мы научились доверять автору – он знает путь. И этот путь обязательно приведет нас к разгадке тайны Немого Сэма. Ведь не просто же так русский красный кавалерист уверенно встал под знамена Конфедерации?<br />

Цинни (Елена Яворская)

27.05.2016 23:09:39

Автор темы, Автор

1. Время<br /> (прошлое, настоящее, будущее)<br /> <br /> И снова возвращаюсь к общеизвестному факту: для того, чтобы историческое произведение могло с полным основанием считаться удачным, достаточно следования реалиям эпохи – следования сколь возможно точного (разве что речь до определенной степени модернизируется, чтобы ее мог нормально, без излишних усилий воспринимать современный читатель; понятно, чем дальше от нас эпоха, тем существенней модернизация). Для хорошей и даже замечательной альтисторической книги достаточно все того же следования реалиям с поправкой на восприятие попаданца, который привык жить среди иных вещей, по иным законам и т.п. … а уж если автору удалось показать, что и мыслит путешественник во времени несколько иначе, то впору брать с полки не просто пирожок, а торт «Наполеон».<br /> Сергей Бузинин идет еще дальше – впервые в «Людях и флагах», а затем и в «Последней песни Акелы». Одного только умения воспроизводить атмосферу эпохи ему мало. Отличительная черта его стиля – то, что на филологическом жаргоне именуется аллюзиями и реминисценциями. В малой степени это литературное хулиганство, игра в «угадай героя» и «отыщи цитату» (а это отнюдь не просто, ведь автор вплетает заимствования в оригинальный текст так мастерски, что они становятся неотъемлемой его частью). В большей – поразительная способность видеть происходящее в самом широком культурно-историческом контексте. А заодно – апеллировать к читательскому восприятию, опираясь на знакомое и понятное большинству.<br /> Так, можно было бы тратить десятки и десятки слов, живописуя бандитские закоулки Одессы самого начала XX века или пасторально-игрушечную романтику ее побережья, но автор пошел по другому пути – ввел в книгу Беню Крика в компании Мишки Япончика и юного Александра Грина. И нужная атмосфера появилась как будто бы сама собой.<br /> А впервые этот прием апробирован был в «Людях и флагах». Скажите, какова будет ваша первая ассоциация со словами «война между Севером и Югом»? А возможно (учитывая, что американская история для русского человека – нечто малоизвестное), не только первая, но и вообще единственная? Все верно. «Унесенные ветром». И когда на страницах «Людей и флагов» появляется рапорт об одном из эпизодов войны, подписанный капитаном Эшли Уилксом… Верно, можно не продолжать, мы уже УВИДЕЛИ, так ведь?<br /> Никогда рапорт (равно как и любой другой официальный документ) не даст нашему сознанию столько же материала для образного и эмоционального восприятия событий, как художественный текст. Автор же ухитряется обойти эту закономерность настолько непринужденно, чти мы даже не сразу понимаем, как ему это удалось.<br /> Примерно та же внутренняя логика, но иной прием: одна из первых цепочек ассоциаций к словам «Великая Отечественная война» – репродуктор, сводка Совинформбюро, голос Левитана. Не его ли голос слышим мы во второй части книги, когда автор воспроизводит ход боевых действий в масштабах фронтов и армий?<br /> Воспроизводит? Да. Не сразу спохватываешься: это наша история... но уже другая! <br /> А вот иные масштабы. Масштаб полка... батальона... роты... И все ближе, ближе к нам люди. Сначала мы слышим их имена, но еще не видим лиц: сколько в полку народу-то! Потом различаем и лица – в роте все друг друга знают, а? И наконец, даже мысли улавливаем – что ж не уловить, когда с глазу на глаз?<br /> Тут – уже совсем другие ассоциации: фронтовые фото. Как же иначе в нашем настоящем увидеть прошлое, не искаженное несовершенством наших представлений о нем? Вот случайно выхваченный момент боя. Вглядываешься в изображения и думаешь всегда об одном: как сложились судьбы этих людей? А вот – фотография постановочная: американские союзники позируют. Пока еще не бойцы – интуристы. Запасаются впрок воспоминаниями и сувенирами. Доведется ли попользоваться? Кто знает? Но, возможно, где-то среди них – новый Хэмптон, который двадцать лет спустя будет рассказывать новым Дженнингсу и Портеру о сражении близ населенного пункта с трудновоспроизводимым на письме названием, а репортеры будут хвастать своей осведомленностью, почерпнутой из учебников. Ведь в новой реальности, созданной Сэмом, и Хэмптоном, и Портером, и многими-многими другими, американские учебники обязательно должны рассказывать о славных подвигах американских парней и их русских братьев по оружию?<br /> На почве альтернативного настоящего потихоньку растет-подрастает альтернативное будущее. И если прошлое и настоящее добрее, дружественнее к двум великим нациям, нежели в реальной истории, будущее просто обязано оправдать лучшие надежды. И хочется верить, что человечность одного действительно способна сделать мир человечнее.<br />